Клуб "The Hullabaloo"
Голливуд, штат Калифорния
, - Четверг, 8 июня, 1967 г.
"Джим появился без своей рыжей подружки, и мы забрались по старой расшатанной лестнице туда, где хранились старые лампы, фурнитура и прочая дребедень. По мне это был очень романтичный момент. У нас была большая ампула Тримара, он похож на жидкий фенциклидин. Я тогда была еще девочкой, и у нас ничего не было, но мы бесились там как сумасшедшие. Свет был такой рассеянный и прекрасный, а я была под таким кайфом. Казалось, это будет длиться вечно, но неожиданно я услышала, как проигрывается вступление в "Light My Fire". Сначала я подумала, что это было у меня в голове, но играли по-настоящему. Джим тоже услышал проигрыш и вскочил: "О, господи! Мне надо бежать!" Он кубарем скатился по лестнице за сцену, отбросил занавес и выпрыгнул на сцену. Я побежала за ним. Я была под кайфом и не понимала, куда он бежит. Я потащилась за ним на сцену. Я как сейчас вижу уставившихся на меня зрителей. Я была на сцене с "The Doors" и понмала, что мне там не место. Какой-то из менеджеров подскочил ко мне и стащил со сцены. У меня эта история навсегда отложилась в памяти." - Памела Дес-Баррес, "Break on Through: the Life and Death of Jim Morrison"

Два концерта в этот день, где "The Doors" показали себя во всей красе, были организованы впопыхах перед тем, как уехать покорять Сан-Франциско и Нью-Йорк. Рэй до последнего момента даже не знал о выступлении, поскольку не было никакой рекламы, но завсегдатаи Сансет-Стрип всегда все знали!
Также в этот день на сцене: "The Sunshine Company".

Рецензия: "The Doors" начинают проигрыш, Моррисон склоняется над микрофонной стойкой, а вращающаяся сцена "Hullabaloo" медленно поворачивает их лицом к беснующимся зрителям, пока открывается занавес. Мелькающие стробоскопы выдергивают из темноты силуэты, яростно машущие руками во вспышках света над головой. Девушки ломятся на сцену. Моррисон рычит в микрофон, потом начинает петь и извиваться, в то время как толпа еще больше прижимается к сцене во вспышках света. Музыка и крики набегают волнами, одна за одной. Моррисон практически насилует микрофон, зажимая его между ног, извиваясь и придвигаясь все ближе к изголодавшимся девицам, столпившимся под сценой. Внезапно он роняет микрофон и падает. Это происходит на пике музыкального проигрыша. Девочки кричат, Моррисон поднимается с пола, выкрикивает слова песни. Он поднимает микрофон и с силой швыряет его в толпу. Девочки не могут поверить в это: некоторые испуганы, но у большинства в глазах эротические фантазии. А Моррисон скачет между падающей аппаратурой, поднимает что-то, бросает снова. Снова выкрикивает слова песни и просто воет. Если посмотреть на девочек, то клянусь, они в этот момент испытывали оргазм. Моррисон рушит стойку и ломает микрофон." (Хэнк Зеваллос (Hank Zevallos), "The Doors," Happening Magazine #5, 1968)

"Он сказал, что Тримар может быть слишклом опасным, и прочитал мне лекцию об употреблении наркотиков, заявив, что личность, которую он создал, была тщательно проработанным актом, и он действительно хотел, чтобы его заметили как поэта... и хотя никто об этом не знал, все в конце концов получилось. Он вынес свою лирику на суд публики через музыку, и она признала в нем поэта. По пути в "Tiny Naylor's" в Парке Ла-Бреа он остановился у обочины, схватил емкость с Тримаром и вышвырнул ее в окно во двор, заросший плющом: "Теперь у нас не будет соблазна". У нас оставался только финиковый хлеб и апельсиновый фреш, когда солнце начало всходить. Мы поднялись вверх по тихой улице к небольшому отелю, где он останавливался во время ссор с этой рыжей. Это был единственный раз, когда я оставалась с Джимом Моррисоном: как оказалось, он был ужасный однолюб".